Я живу в доме, которому триста лет. Его построил мой пра, пра, пра Ларс Христиан. Построил на том самом месте, где был дом предков, который тоже простоял триста лет. Так мой пра, пра, пра Ларс Христиан записал в книге, когда начал строить дом, в котором теперь живу я, мой муж, мои дети. Конечно, он выглядит не так, как триста лет назад. Снаружи и изнутри многое изменилось, но внутри остались вещи, которым тоже триста, а многим и больше лет.
Сестре моей смешно, она телерепортер, человек легкий, подвижный и, как почти все журналисты, живет репортажно. Увлеклась темой, отсняла и забыла. Она и о доме нашем сняла репортаж, и о вещах в нем. О уникальной кладке дымохода большого камина. Отсняла и переселилась в студию, где три стены из четырех - стеклянные. Живет, как рыбка в аквариуме. Ларс Христиан этого бы не одобрил. Это не моя фраза. Мне ее каждый раз говорит муж, когда я хочу передвинуть в доме какую-нибудь вещь, которую последние двести или триста лет не двигали. Ларс Христиан этого бы не одобрил, - говорит мой муж, и чаще всего я отступаю. Традиции надо соблюдать, но становиться их рабами глупо. Жизнь – штука не очень длинная, и хочется в ней сделать что-нибудь свое. Не так, как это делал Ларс Христиан, и не всегда так, как хочет мой муж.
В такие минуты Расмус со мной не спорит. Он уважает во мне личность, уважает мое право поступать так, как я хочу, при условии, конечно, если все мои друзья, родственники, соседи и родственники соседей поступают так же. Что касается любви, между нами она кончилась давно, а когда - мы не заметили. Но это неважно, со стороны мы кажемся респектабельной и, даже говорят, красивой парой. Муж, жена, дети, семейный очаг, традиции, - Ларс Христиан был бы доволен.
Но однажды я поступила так, как не поступал никто в этом доме с тех пор, как его построили. И правильно сделала. Теперь с этим согласны и Расмус, и мой отец, и дочери, Ноэле и Иоганна. Ничего особенного не произошло. Я взяла ребенка. Привезла его из чужой далекой страны, где что-то случилось с людьми, и они в поисках лучшей жизни стали убивать друг друга и рушить дома, которым, как я потом узнала, было тоже немало лет. В той стране с гуманитарной миссией побывала моя сестра. Отсняла целую кучу сюжетов о том, как живет эта страна, почему и с кем конфликтует. Почему у правительства почти нет денег, чтобы учить детей и лечить больных. На улицах городов, в деревнях, в больницах, в учебных заведениях и на шумных базарах она задавала людям один и тот же вопрос: - Что такое счастье?
Деньги, здоровье, дети, удача, - обычные ответы, которые можно получить в любой стране, и бедной, и богатой. Но один ответ поразил меня. Мальчик лет семи или восьми, из убогого провинциального приюта, глядя широко раскрытыми глазами прямо в камеру, сказал: - Счастье – это когда нет горя.
Конечно, моя сестра не помнила этого мальчика, не помнила его ответа. Отсняла и забыла. А когда я вместе с ней заново заглянула в глаза ребенка, сестра сказала, - Ну и что? Я сказала, – Я хочу взять этого ребенка. Сказала, что полечу вместе с ней в эту страну, разыщу этот детский приют, заберу этого мальчишку и сделаю все, чтобы он забыл горе, которое не дает ему быть счастливым. Конечно, сестра назвала меня сумасшедшей, а Расмус, узнав о моем желании взять ребенка, сказал, что можно посоветоваться с врачами, и он уверен, что врачи одобрят наше решение достать еще одного ребенка из моего живота. Надо проверить меня, проверить, насколько еще жизнеспособна его сперма, чтоб быть уверенными, что ребенок родится здоровым и нормальным, и не надо будет ни за кем ехать в далекую страну. И тут на меня что-то нашло. – Зачем спрашивать врачей! – крикнула я. – Давай начнем делать ребенка здесь! Сейчас! Мы с тобой уже забыли, как это делается! Я сняла трусики, легла на огромный дубовый стол, который триста лет простоял в кухне, и уж наверно не раз был свидетелем мгновенных любовных утех! – Иди, я рожу еще одного ребенка! И через несколько лет мы отправим его учиться в закрытую школу! Как отправили одну за другой двух наших дочерей! Потому, что надо думать о будущем детей! В закрытых школах хорошие педагоги дают им чудесное образование. Потому, что так поступают наши родственники, наши друзья, наши соседи. Так поступают все! Правда, чудесные педагоги каждый раз выговаривают нам, родителям, если за субботу и воскресенье, когда они одалживают нам наших детей, мы успеваем сделать что-нибудь такое, что не укладывается в их педагогическую схему! А потом наши воспитанные образованные дети заведут себе бой-френдов, уйдут из дома, поселятся в стеклянных аквариумах, а когда мы постареем, они нас поместят в чудесный дом для стариков и будут навещать по воскресеньям, точно так же, как я навещаю своего отца!
Я кричала все это, лежа с задранным платьем на дубовом столе. Кричала, что мальчишка из далекой страны будет не наш, и я не буду обязана мальчишку не нашего круга отдать в закрытую школу! Я буду воспитывать его так, как я хочу! Хорошо или плохо, но сама! В этом доме!
Прости, - сказал муж, одергивая на мне платье. - Я не думал, что для тебя это так важно. Я видел хронику из той страны. Тебе будет трудно. Там много разных проблем, которые нам невозможно понять и представить. Но если это твое решение, я готов помочь тебе.
Накануне отъезда муж пригласил меня в оперу. Давали “Норму”. Знаменитое сопрано собрало полный зал. В антракте мне показалось, что приглашение в оперу было последней попыткой отговорить меня от поездки на Кавказ. Родственники, друзья, знакомые, окружив меня в фойе, с вежливым удивлением обсуждали мое решение поехать с гуманитарной миссией в страну, о которой многие из них услышали впервые.
- Как это благородно! – лицемерно улыбаясь, сказала одна из моих приятельниц.
- Как жаль, что обстоятельства не позволяют мне поехать с тобой. Это ужасно думать, что где-то голодают дети, а ты не можешь им помочь.
- Почему же? – сказала я. – Можешь. Два камушка в твоих ушах могут сто дней кормить сто голодающих детей.
Я сняла с руки перчатку и раскрыла перед ней, - Тебе будет приятно сознавать, что ты помогла обездоленным.
- Красивое предложение, - сказала приятельница. - Но я к этому не готова.
- А я готова, - неожиданно сказала пожилая женщина и, сняв с пальца кольцо, положила его в мою ладонь. Потом в мою ладонь положили золотую брошь. Кто-то положил серьги и еще кольцо.
- Это неудобно, - раздраженно сказал муж. – Для сбора пожертвований есть свой порядок.
- Наверно есть, но голодным детям нужен не порядок, а еда, - сказала я.
Откуда-то появилась моя сестра с оператором. Объектив телекамеры уперся в драгоценности, и в тот же вечер на экране телевизора появилась моя ладонь с призывом пожертвовать средства в гуманитарный фонд.
Ария Нормы продолжала звучать в моих ушах, а самолет нес меня над облаками.
- Счастье – это когда нет горя, - шептали мои губы.
- Что вы сказали? – спросила меня любезная стюардесса.
- Ничего, - ответила я, - вы знаете, что такое счастье?…
Муж оказался прав. Сложности начались в первый же день. Я не была к ним готова, нервничала, а сестра, имея опыт прошлой поездки, говорила, – Не надо волноваться, все образуется. Люди здесь, в принципе, хорошие, и с ними всегда можно найти общий язык. Но бывают “общие языки”, на которых не хочется разговаривать. Особенно, когда это касается гуманитарных акций. Мне трудно было понять, почему в простом деле помощи больным, старикам и детям нужно соблюдать множество правил. И почему так много сытых и здоровых людей должны следить, чтобы я эти правила не нарушала.
- Не стоит идти в чужой монастырь со своим уставом, - наставлял меня пастор лютеранской церкви. Наверное, он был прав. У меня не было его опыта смирения и, иногда, я бывала излишне резка и категорична. Особенно, когда мне заявили, что везти гуманитарную помощь в детский приют, в котором меня ожидал, сам того не зная, мальчишка, - это нарушение каких-то правил. Я сказала, что мне на эти правила наплевать, и пастор помог мне добиться своего. В этом приюте жила католическая монашка. И пастор написал ей письмо.
То, что я увидела, потрясло меня. Приют стоял в стороне от небольшого провинциального городка, на склоне горы, над изумительно красивым ущельем. Его построили очень много лет назад, и мне показалось, что стены этого ветхого дома вот-вот рухнут под тяжестью десятилетиями копившейся детской тоски. В доме было так чисто, как может быть только в очень бедных семьях, где чистота служит единственной защитой человеческому достоинству.
Монашка вышла с колокольчиком в руках и зазвонила.
- У нас обед, - сказала директриса, женщина лет сорока, с мягкими чертами лица, и вместе с молодой монашкой-воспитательницей пригласила нас пообедать с детьми. Там, в столовой приюта, мы в первый раз встретились. Я искала его среди сотни сидящих за двумя длинными столами ребятишек. Я так волновалась, что не сразу узнала его, хотя он был точно такой же, как на видеокассете. Кудрявые рыжеватые волосы, большие глаза, и взгляд. Та же клетчатая рубашка. И улыбка…
- Как тебя зовут? - спросила я.
- Лука, – ответил мальчик.
- Библейское имя - сказала монашка, - я учу их английскому языку. Поговори, Лука, с гостьей по-английски.
- Как живете? – спросил по-английски Лука.
- Хорошо, - сказала я. – Рада тебя видеть. Тебе нравится здесь?
Мальчик не ответил, и я повторила вопрос.
- Наверно, он не понял, - сказала я монашке.
- Понял, - сказал Лука.
- Меня зовут Маргарет, - сказала я и протянула ему руку. Лука крепко, по-мужски сжал мою ладонь.
Потом мы обедали с детьми, дарили им подарки. Я даже попробовала кусочек именинного пирога, испеченного из посыпанных сахаром вареных макарон. И не могла понять, смеяться или плакать, глядя на поющих специально для нас детей. Все это время я и Лука видели друг друга. Вечером все уехали, а я осталась. И полночи при тусклом свете свечей проговорила с монашкой о ее судьбе, о детях, о том, что привело меня сюда. От нее я узнала, что Луку привезли, когда ему было полтора года. Привезли его посторонние люди, сказав, что нашли его на горной дороге, по которой под пулями уходили беженцы, рядом с молодой умершей рыжеволосой женщиной. Что звали эту женщину Саломе, и жила она в селе Учха. Это все, что знали в приюте о мальчишке. А имя Лука ему дали здесь. В эту ночь я так и не уснула. С огарком свечи в руках я пошла по длинному коридору к спальням.
- Ты напугаешь детей, - остановила меня монашка. – Потерпи, скоро рассвет. В нашем доме дети встают рано.
Утром я доила козу. Вернее, Лука и монашка обучали меня этому искусству. Странное ощущение теплого мокрого вымени, упруго бьющая в траву мимо кружки тугая белая струйка. Лука смеялся, терпеливо, как учитель фортепиано, “ставил” мне пальцы на вымя. А потом быстро и ловко сам сдоил молоко в миску, хлопнул козу по заду - Пошла, Дареджан! И она, звеня колокольчиком, умчалась по росной траве в туман.
- Ты мой, - сказала я, вытирая платком его мокрые ладошки.
- Что? – спросил Лука.
- Ты мой друг, - поспешно добавила я.
- Друг, - согласился Лука.
Но как сделать друга сыном?…
- Забирайте мальчишку. Я не против, - сказала директриса. – Пусть хоть ему повезет. Но у вас будет много проблем. Мы не знаем, кто эта умершая Саломе, рядом с которой нашли ребенка. Мать или посторонняя женщина. Может, жив отец мальчика, кто знает!
- Наверно что-нибудь можно выяснить в селе Учха, – сказала я.
- Можно. Но село в зоне конфликта, кто нас туда пустит! Говорят, его сожгли.
- Меня пустят, - твердо сказала я.
Провожать меня вышел весь приют. Даже коза Дареджан пристроилась у ворот щипать траву. Я всем улыбнулась, помахала рукой и, найдя глазами Луку, крикнула, – Я скоро приеду. Пока!
Конечно, меня пустили в село Учха. Они не могли меня не пустить. Хотя, признаюсь, получить разрешение и найти вертолет, чтобы добраться до дальнего горного селения, было непросто. Мы долго кружили над полуразрушенными домами, пока пилот приземлился на баскетбольной площадке во дворе бывшей школы.
- В нашем распоряжении один час, – сказал сопровождавший нас офицер из группы миротворческих сил.
Я, сестра, оператор и переводчик пошли по пыльной улице к ближайшему уцелевшему дому. Переводчик, не открывая калитки, что-то крикнул через забор, и из дома вышла седая, вся в черном, старуха. Переводчик что-то сказал ей, она ему. Переводчик чем-то остался недоволен, прикрикнул на старуху, а та повернулась и пошла в дом.
- Не хочет говорить, - сказал переводчик, - пока не дадите ей еды, сигарет и денег.
Еда, сигареты и деньги у нас были, и мы вошли в дом. Старуха поставила на стол деревенскую водку, яблоки и, сказав несколько фраз, осушила рюмку.
- Она проклинает эту жизнь, нас всех и себя, - сказал переводчик, – и спрашивает, что нам нужно.
- Скажите, что мы хотим снять ее, ее дом и деревню для телевидения, - попросила сестра.
Старуха выпила еще рюмку и расплакалась.
- В этой деревне осталось пять старух и три собаки. У меня есть петух и две курицы-несушки. Больше мне рассказывать нечего.
Но, выпив еще одну рюмку и проклиная все и вся, она вспомнила и рыжую Саломе, умершую на дороге, и сказала, что мальчик был не ее, а ее сестры Нино, и что по слухам, Нино жива и торгует в городе в рыбных рядах на базаре.
Потом она показала альбом, в котором нашла фотографию молоденькой учительницы, тоже рыжей, Нино, снятой во дворе школы с первоклашками. Она показала нам ее дом, вернее то, что от него осталось. А потом она вошла во двор школы, поднялась на балкон и, дико хохоча, стала звонить в медный школьный колокол. Звон эхом разнесся по ущелью.
Вертолет поднялся в воздух, а она все звонила и звонила.
- В прошлой жизни, - сказал переводчик, - она была директором школы.
Теперь у меня была фотография Нино, матери Луки, и адрес – базар, рыбные ряды.
- Что будем делать? – спросила меня сестра.
- Искать, - сказала я.
- Если найдем, - сказала сестра, – я сниму гениальный репортаж!
- Если найдем, - сказала я, – ты будешь молчать.
- Как! – воскликнула сестра. – Ты не скажешь, что ее сын жив?!
- Конечно скажу. Только так, чтоб у нее не лопнуло сердце.
Нашли мы ее легко. Рыжая Нино в рыбных рядах была одна.
- Если вы не против, мы хотим снять телевизионный сюжет о вашей жизни, - попросили мы Нино.
- Почему о моей? – удивилась Нино. – У них, у всех, - махнула она рукой вдоль заваленных рыбой столов, – такая же жизнь, такая же судьба! Рыбой торгуют только беженцы, – и хохотнув, шлепнула мокрым рыбьим хвостом по столу. – Наша монополия! Некогда мне с вами болтать, торговать надо!
- На сегодня твоя торговля кончилась, - сказала я. – Я покупаю всю твою рыбу.
- Хорошо, – согласилась Нино и повела нас в свой нынешний дом.
Теперь ее домом был тесный двухкоечный номер в бывшем четырехзвездном отеле в центре города. Снаружи отель был похож на многопалубный корабль с потрепанными бурей парусами. На всех балконах сушилось раздуваемое ветром белье.
- Знакомьтесь, – сказала Нино, – моя семья.
Два малолетних члена семьи ползали по полу. На кровати, укрывшись с головой в одеяло, спал мужчина. На подоконнике, на маленькой плитке что-то булькало в кастрюльке.
- Мои сыновья, Зука, три года. Ираклий, четыре. А это муж. Георгий, у нас гости!
Георгий не отозвался.
- Он ночью работает, а днем спит. Тесно у нас, зато вид отсюда хороший, - и отодвинув белье, помогла нам выйти на балкон.
Вид с балкона четырнадцатого этажа был и вправду красивым. Город как на ладони, горы, река.
- Раньше у меня была другая семья, - сказала Нино, – вам это интересно?
- Нам интересно все, - сказала я.
И тогда она повела нас на кладбище. Скромная могила, два небольших камня с фамилиями.
- Это мой первый муж… А это – первый ребенок. Муж лежит здесь. А где похоронили ребенка, не знаю. Знаю, что умер. Люди рассказывали, что видели их на дороге мертвыми. Мою сестру и ребенка.
- Вы не пытались их искать? – спросила моя сестра.
- Где?… - горько усмехнулась Нино. – Дорога, на которой умерли моя сестра и мой сын, длинная. Сто километров. Там тысячи могил.
- Скажи ей, что сын жив, - попросила моя сестра.
- Конечно, скажу.
И мы повели Нино в нашу гостиницу.
- Красиво, - сказала Нино, оглядывая наш номер. Понюхала расставленную в ванной парфюмерию, попробовала пальцами горячую воду из крана и неожиданно попросила:
- Я хочу лечь в ванну, можно?
Наверно, совсем недавно у нее было красивое тело, но сейчас, хотя еще молодое, оно уже не было упругим и стройным. Она лежала в теплой, наполненной бадузаном ванне тихо, тихо, как ребенок, зажмурив от удовольствия глаза. Прикрыв дверь, мы с сестрой оставили ее там и вернулись в номер. Сквозь плеск воды мы услышали низкий, чуть хрипловатый голос. Нино пела.
Мы заказали в номер обед, и когда она вышла из ванны в белом банном халате, с распущенными по плечам золотистыми волосами, в ней трудно было узнать торговку из рыбных рядов.
- Вы знаете, что такое счастье? – спросила Нино. Мы с сестрой переглянулись.
- Счастье – это помыться в горячей ванне!
Потом мы обедали. На смеси языков и жестов болтали о всякой ерунде. Я поставила кассету, показала на видео свой дом, детей, мужа. Сказала, что приехала, чтобы взять из приюта ребенка на воспитание.
- Нашли ребенка? – спросила Нино.
- Да, - сказала я и поставила кассету, где был ее сын.
- Хороший мальчишка, - сказала Нино, – волосом на меня похож… Ну и слава богу! Будет жить в хорошей стране. В хорошем доме. У хороших людей. Ты будешь его любить?
- Я уже его люблю, - сказала я.
- Не обижай сироту. Сироты, они ласковые.
- Он не сирота, - сказала я. – У него есть мать… Это твой сын, Лука. Он жив, Нино. Он живет в детском приюте.
Эту фразу пришлось повторить ей несколько раз, пока она поняла, что мы говорим о ее сыне.
Я рассказала, как мы узнали, что мать мальчика жива, как нашли ее. Показала фотографию Нино в окружении детей, которую мне дала старуха.
Она не плакала и не смялась. Она словно застыла.
- Покажи его еще раз, - попросила Нино. Я снова включила кассету.
- Ты точно знаешь, что этой мой сын? – спросила она.
- Думаю, что твой. А сердце тебе ничего не говорит?
- Сердце мое давно умерло, - сказала Нино. И вдруг заплакала, запричитала, закричала на своем языке. И снова стала похожей на торговку из рыбных рядов.
Ехать в приют договорились на следующий день. С утра обошли магазины, Нино купила мальчику джинсы, рубашку, куртку, большую коробку конфет и торт. А когда подарки были внесены в машину, Нино сказала: - Ты отдай это все мальчику. Я не поеду, – и добавила, - если ты еще не раздумала, увези его отсюда! – и вдруг упала на колени, обняла мои ноги. – Прошу тебя, возьми мальчика себе! Ты слышала, он устал от горя. Он хочет быть счастливым! А что я ему могу дать?
Прохожие на улице с изумлением смотрели на нас, и мы с трудом усадили Нино в машину. У нее началась истерика. И я ударила ее по лицу.
- Это твой сын! Твой! – крикнула я.
- Знаю, – вдруг успокоившись, сказала Нино, – мой… Я очень люблю его. Я хочу, чтобы у него была другая судьба. Кто-нибудь еще знает, что я жива?
- Нет, - ответила я.
- И я никому не сказала, что мой сын жив. Это наша с тобой тайна.
Нино вышла из машины и жестом поманила меня за собой. Мы свернули за угол и вошли в маленькую церковь. У иконы Богоматери Нино стала на колени и потянула меня за руку. Я опустилась рядом.
- Клянись, - сказала Нино, – что не причинишь вреда моему сыну.
- Клянусь. Я буду любить его.
- Клянись, - сказала она, -