Хронотоп - вещь невозможная, ибо не могут быть соединены в одно целое время и место.
Из научной статьи.
Хорошо там, где нас нет,
Антинародная мудрость.
1
Ему надо было бы переименовать все улицы, все примечательные места, может быть, парки и сады, может быть, даже площади и те открытые пространства, какие всегда попадались и ждали его оценки, его любви и пристрастного отношения. Они ждали, но он не откликался, и эта безответная, односторонняя любовь к нему места, где он жил- пребывал, скапливалась, нагнеталась и, в конце концов, становилась чем-то противоположным чувству приязни. Он знал это. Понимал, что развитие отношений с этой маленькой территорией зависело даже в большей степени от него. Но он не мог. Катастрофически, постыдно не мог. Не мог и скрывал эту свою немощь от людей, вещей, от времени, уносящего по каплям его жизнь, такую единственную, теплую, такую его.
А в Помпеях этих было жарко, на улицах росли бананы, в парках цвела земляника, и каждый куст готов был плодоносить, щедро и бездумно, не вспоминая зимнюю слякоть и промозглые осенние дожди. Да и какое растение помнит невзгоды?
- Хочешь быть, как мы? Хочешь?
-Нет...,- с упрямством ребенка и осла, с надеждой фанатика, с верой последнего мечтателя.
-Ну, чего тебе не хватает?
Не хватает. Того самого. Думал, что вот сейчас скажет об этом во всеуслышанье, чтоб раз и навсегда поняли, отстали, отвалили и - готово. Дальше - только его жизнь, свобода - все, все, все, что не успел, не сделал, не додумал. И, конечно, путь. Да, и путь. Он знал, куда. Надеялся, что там, в том заповедном краю, будет желанным и любимым, будет необходим, как зеленая травка под ногами, как воздух, о котором не помнишь, пока он есть, как что-то совсем свое. Потому что, если не надеяться, то...
Однажды, когда навязчивая щедрость вечного лета довела Tima* до вполне реального чувства тошноты, он, наконец, выбрался из дома и пошел туда, куда понесли ноги - к вокзалу. Он был пуст. На пространных перронах болтались прошлогодние обертки от мороженого, сквозило горячим воздухом пустыни, но поезда не шли. Им было некуда идти. Тупиковая станция.
Tim постоял, поглядел на рельсы. Ослепительное солнце, раскрыв пасть, беззвучно смеялось, где-то закричали трубно слоны - им ответили гортанные окрики хозяев. Зеленая стена живого плюща потянулась к Timy, хотела попробовать поцеловать, он вяло отшвырнул ветки. Возвращаться домой? Спрыгнуть вниз и идти по шпалам? Многие хотели - только боязно было. А потому придумывали разное: то, вроде, путь не открылся, то время неподходящее, а то еще всякое, про то, что Там, будто бы еще хуже... “ Вот, и я так же. Трус, слабак...” - Подумалось, но легче не стало.
Тогда, в предвечернем сумраке, в тот благословенный и черный час своей жизни, он также стоял и смотрел туда, где кончался горизонт, такой неестественно близкий, изломанный. Горизонт без обзора, без перспективы, сжатый. Он ушел опустошенный, вернулся в дом, хотел напиться, потом хотел написать письмо, заведомо зная, что никуда не отправит, потому что - некуда.
Тогда-то и появилась Адель, вспрыгнула к нему на колени, свернулась, как кошка, а он - позволил, не прогнал. И - пошло-поехало. Не любовь, а так, просто чтобы забыться. Только почти всегда, как этот черный тюльпан склонялся над ним в сладкой истоме, Tima слегка передергивало. Но - продолжалось, встречались, шли гулять, пили холодное питье у мраморной стойки, потом снова гуляли, пока небо не делалось иссиня черным, и крупные рыжие муравьи не убегали в свои холодные норы спать, а растения просыпались и дышали, дышали им в спины, целуя в затылки.
Время стояло на месте. Это было так же реально, как и то, что река текла в обратную сторону, как и то, что он, Tim, неуловимо, но неуклонно менялся, утрачивая с каждым прожитым днем одно из своих важных насущных качеств, составляющих жизнеспособность его в другом измерении. И это было пострашнее любви или ненависти, о которых уже не стоило думать: были они ненастоящими.
А Адель жила своей жизнью. Где и как протекала эта жизнь, Tim не знал, или почти не знал. Она приходила в разное время, была всегда хорошо одета, почти не грустила и никогда не разговаривала с ним о том, что интересовало его больше всего: о той незримой жизни, что была за пределами материального, о душе и вере, о потаенном смысле слов и поступков и, главное, о надежде на исход.
Параллельное существование. Такое же, как с этими цветущими кустами, с рыжими муравьями, бабочками, яркими и причудливыми и даже - со слонами: они жили, тяжко трудились и умирали рядом. Им не было дела до мыслей Tima, а он старался не думать о них.
Наверно, это так бы и кончилось однажды, иссякло бы, как маленький ручеек в засуху, да только Адель решила иначе. Сама решила. ( Милые растения, ну зачем мы начинаем вас любить? Для чего вся эта бессмысленная возня, когда в итоге - все равно ничего, кроме перегноя не останется?)
Адель решила родить ребенка. И он родился - теплый, мягкий, мохнатый. Он был похож на Адель. И Tim почти готов был к любви, ко всему тому, что возникает в недрах простого и уютного существования без времени и видимых признаков движения в пространстве. Готов был к остановке. Но однажды, выйдя как-то за дверь, в вязкие теплые сумерки, где уже запевали сверчки, он оглянулся на дом, увидел его покосившуюся грацию, нелепый фасад, скрывающий неумение соединить архитектурную гармонию с удобством, и вздрогнул от отвращения к самому себе, так и не сумевшему вырваться отсюда.
Тогда он стал бродить. Вначале это были робкие путешествия по запыленным улицам -мелькания редких прохожих, прятавшихся от зноя в сырой полумрак строений, оставались для него почти незамеченными. Потом он стал расширять географию своих вылазок: в ход пошли отдаленные районы, откуда открывался вид на соседние холмы, скудно поросшие кустарником и колючкой, а затем он двинулся еще дальше, за холмы, и там уже дышалось поспокойнее, и почти не было удушливого чувства нахождения не в своей тарелке и между двух стульев одновременно. Как- то раз его понесло за последнюю гряду холмов, в воздухе копилось предгрозовое напряжение, и в небе, всегда ярко- синем, стали сгущаться лиловые, отливающие металлом тучи. Tim шел, вспотевшая рубашка липла к спине, холодила спину. Холмы остались позади, а то, что открылось взгляду, было уже малознакомо - это были скалистые отроги, закрывающие собой дальнейший обзор: дальше дороги не было.
Tim оглянулся: кругом, на заросших жесткой буроватой травой склонах, стояли тут и там валуны, серые, мшистые. Он взобрался на один из них - камень отдавал теплом. В небольшой, выдолбленной временем ямке, скопилась вода от прошлых дождей, и Tim окунул в нее руку. Было тихо, только где-то в кустах пискнула птица и - замолчала. Приближался дождь.
Он сидел на камне, а в голове вдруг стали всплывать воспоминания. Холодная снежная равнина, черные сумерки, снег на губах, на лице, на волосах, обледенелые улицы, застывшие ледяными глыбами башни многоэтажек, плывущие в темноте, словно огромные корабли... Это - было. Это было когда-то. Tim не хотел вспоминать, когда.
Дождь, собиравшийся с гнетущим упорством больного и фанатика, наконец, решился и уронил на сухую бурую землю редкие, тяжелые капли, а через минуту забарабанил, зашуршал в траве и кустах. Timy негде было укрыться, и он просто соскочил с валуна и скрючился возле него, там, где неправильная форма камня создавала подобие крыши. Укрытие было ненадежным, но возвращаться в ливень значило - промокнуть до нитки. Так он просидел долго, пока не затекли ноги, и не стала заливаться вода за воротник.
Он вернулся в город в темноте, грязный, вымокший, проплутав несколько часов среди скал и оврагов в поисках обратной дороги. В небе посверкивали молнии, хотя гроза была уже в стороне.
В доме было тихо. Адель спала, рядом спал детеныш. “Чхак, цок, цок, цок...”, -пробормотала она в полусне. Но малыш спал крепко. Растения за окном перешептывались, постукивали в стекло, пили дождь. Все было прочно, как застывшая лава. И Tim окунулся в дремоту, закрыл глаза, чтобы забыть, что еще один день отбыл в никуда.
2
Полина проснулась с давно утраченным чувством, что все в этом мире хорошо. Яркий, начисто промытый день возник в окне, как только она открыла глаза и повернулась на бок. Можно было еще полежать, но Полина приподнялась в кровати и увидела, как за окном колышутся цветущие ветки яблони. Они звали выйти из дома, жить, искать пути, надеяться, и Полина решилась. Быстро встала, быстро привела себя в порядок, надела самое любимое и вышла в утреннюю свежесть. Дворик, печальный и убогий своей заброшенностью, был теперь слегка подновлен этим милым цветущим деревцем, которое любило по утрам переговариваться с птицами, ветерком, наклоняться к земле, прикасаясь попутно и к Полине, гладя ее по волосам, и обнимать легко за шею. И Полина любила его, даже тогда, когда самые мрачные и тяжелые мысли отодвигали серой рукою весь остальной мир.
Сегодня она не пошла, как обычно, в то скучное, запыленное место, что именовалось “работой“, но вышла к реке - посмотреть, как кружат над водой озабоченные пропитанием чайки. Но чаек не было - река поднялась и неслась в своем каменном русле с небывалой силой. Грязно-бурая, она казалась разозленной на весь мир за свою грубую неказистость. Полине почудилось, что и река испытывает застарелый комплекс неполноценности и от этого ведет себя так развязно. Все это было так знакомо, так надоедливо лезло в глаза и уши, что не спасала даже уже привычная ирония, с какой она отмечала мысленно нелепости окружающей жизни.
Постояв немного, она повернула назад. И снова, как бывало всегда, когда она шла, петляя, по знакомым, посеревшим от пыли улицам, в голове стал прокручиваться один и тот же вопрос: “ Куда и как?” И снова она не находила ответа, а только изматывала себя, и сил оставалось совсем немного, чтобы продолжать все то, из чего складывалась обычная, устоявшаяся жизнь, растительная и бездумная.
Но сегодня привычные мысли отступили, и яркость весеннего неба не слепила, как раньше, а только притягивала глаз безотчетностью синевы.
Там, в этом безлюдном просторе, никому и ничему не было дела до грязной, пыльной земли и ее обитателей. И оттуда однажды выпало прямо в руки Полине голубое перышко. Было оно не сизым, как у голубей, и не ярко синим, как у попугаев. Перо было ровного голубого цвета, цвета яркого, послегрозового, весеннего неба. Была ли птичка этой неизвестной породы гостьей в здешних краях? Возможно. Полина перо сохранила, не особенно надеясь увидеть когда-нибудь его обладателя. И вот, побродив, как заведено, по знакомым маршрутам, она притормозила возле витрины, книжная запыленность которой тянула к себе, как тянет меломана папка с нотами. Полина любила читать. Читая, забывалась, а, забывшись, уже легче переносила и разлуку с тем, чего так не хватало в здешней жизни, хотя не хватало, увы, многого.
На витрине, в удивительном своей безалаберностью разбросе, валялись, стояли как попало книжки разного формата. И только одну, маленькую, с посеревшей обложкой, распухшую от сырости, приметил взгляд Полины. Она называлась чудно, тем и привлекала - “Топонимика как фактор времени”. Полина зашла в магазинчик и указала продавцу на книжку. Посмотрев диким глазом, он вынул томик с витрины, бросил на прилавок, угодливо и вместе нагло оглядев Полинины лицо и фигуру. “Я, вроде, сегодня, как всегда...” - подумалось ей. И верно, повинуясь негласному закону мимикрии, царившему в здешних широтах, она оделась так, как оделись бы все молодые и не очень особи женского пола, кроме того, она не забыла включить на лице те необходимые мимические мышцы, которые придали бы лицу “здешнее” выражение, однако наметанный глаз продавца все же приметил что-то. Не купив книжки, Полина пошла прочь, борясь с чувством, какое, должно быть, испытывает вор-неудачник, пойманный за руку в чужом кармане. “Так мне и надо. Дура несчастная. Придти бы завтра, когда все местные растениеводы скупают бумагу на компост. Кто бы тогда эту “Топонимику” заметил! “ Она двинулась медленно по проспекту, стараясь идти ровным шагом в меру спешащего человека, а чтобы скрыть то, что могло невольно таиться во взгляде, привычно надвинула на нос большие солнечные очки.
День удивительно быстро скатился к вечеру, раскаленное солнце крутанулось в небе последним кульбитом и упало за гору, близость которой, всегда разрезала свет и тьму на почти равновесные половины. Дома ее ждала гостья. Привычно расположившись на, диванчике, едва помещавшемся в тесной угловой комнатушке, она раскидала по столу Полинины тетрадки, искала что-то. “ Ты извини, но мне так нужно было найти то, что мы записывали в прошлый раз...” Лариска беззлобно глянула на вошедшую Полину. Они ходили вместе на какие-то бесполезные курсы и были почти подругами. Лариса могла в любое время влететь в Полинин дом, брала, что ей вздумается, и всегда выливала на подругу сор своих душевных невзгод, в основном связанных с Ларискиными поклонниками и кандидатами в мужья. Сегодня она торопилась, поэтому очередная порция излияний была отложена до других времен.
- Ну, я пошла, пока!- Лариска вскочила, поправляя волосы.
- Не скучай. А это - тебе.
Она вынула из сумки маленький конвертик, - пригласительный на вечер.
- Придешь? - И, повинуясь своему стремительному ритму погони за убегающим временем, она рванула за дверь, нескладно задевая по дороге горшки с растениями, что стояли у Полины возле самого входа.
Полина редко выбиралась куда-то. Не особенно это было весело: встречаться с себе подобными, улавливая в глазах знакомую тоску и безнадегу, впрочем, это могло ей казаться. Были, наверное, и те, кто мог веселиться просто и бездумно, не обдумывая ежедневно и ежечасно свою жизнь. Но не могла, не могла этого Полина, поэтому- то всякое веселье казалось слегка кощунственным здесь, в этих развеселых краях, таких щедрых на гульбу и праздность. Но сегодня она подумала, что, пожалуй, сможет отвлечься, а поэтому прихватив пригласительный и заглянув попристальней на себя в темное зеркало, она вышла из дома, прошла маленьким двориком, задевая плечом осыпающиеся белоснежные ветки своей одинокой подружки-яблоньки, и зашагала по кривой раздолбанной улице, стараясь не ступить каблуком в корявости давно не чиненного асфальта.
Она пришла рано. В зал еще не пускали, а в голом, выкрашенном желтой краской фойе было неуютно. Гости толпились возле стен, рассматривая очень старые фотографии. Полина пробежалась глазами по стенам, не задерживаясь ни на чем, повернулась, чтобы идти в зал. И вдруг, будто током шибануло по глазам: в ту последнюю минуту, когда уже поворачивалась, глаз уловил это пятнышко на стене, возле последнего снимка. Маленькое голубое пятнышко, такого неповторимого, знакомого оттенка, вдруг запевшее в душе Полины свою особую песню. Она застыла, потом повернулась и медленно подошла: это был небольшой прямоугольник с отпечатанным на машинке текстом, в правом верхнем углу было к нему приклеено перышко, такое же, что хранила Полина. А текст был простым хоть и непонятным: всех, у кого имелись такие же перышки, ждал через две недели автобус. И адрес: улица Печальной Надежды. Вот и все. Была ли это чья-то шутка, или розыгрыш, верить или нет, того Полина не знала. Она никогда не слышала об улице с таким названием, но то волнение, что охватило ее минуту назад, когда она заметила эту голубизну на стене, давало понять, что эпизод этот не может быть случайным. Она просидела весь концерт, бессмысленно улыбаясь, потом с такой же улыбкой вышла на улицу, где и была замечена проходящими мимо лихими погонщиками слонов. Они преградили ей путь, весело и хищно скалясь и крутя выпуклыми, покрасневшими от солнца глазами. Полина рванулась сквозь живую стену, выскочила на мостовую и замахала руками. Кто-то притормозил, к счастью, это был фургончик, приспособленный для перевозки людей, и она влезла в него, не особо заботясь о том, куда он повезет.
Время, что стояло на месте, было неумолимо. Оно умудрялось разрушать надежды, копить раздражение неудовлетворенности, оно могло состарить, быстро и безжалостно, наконец, могло просто уничтожить, да так, что и следа от человека не останется. Вобщем, время было агрессивно, как стая одичавших помоечных собак.
Tim, так долго боровшийся против этого чудовища, наконец, сдался. Он решился на крайность: запретить себе всякую мысль о возможных переменах своей судьбы и жизни, жить даже не сегодняшним днем, а просто - текущей минутой, какой бы она не выпала. А выпадала она разной. Чаще - грустной, с оттенком черной меланхолии, и тогда Tim гнал от себя Адель и детеныша, запирался и молча лежал на кровати, глядя бессмысленно в пустоту. Но бывали и редкие минуты, когда его охватывала эйфория, тогда он говорил без умолку о разных пустяках, шутил с Аделью и гладил мохнатое тельце малыша, что прижималось к нему с доверием пригревшегося зверька.
У него были друзья. С большинством из них он встречался, просто чтобы чувствовать человеческое тепло. И только с Сан Санычем ему удавалось ощутить то, что являлось для него смыслом настоящей, не вымученной застольем или общими обстоятельствами дружбы: они понимали друг друга с полуслова, а говорили лишь тогда, когда хотелось озвучить свои общие мысли, попробовать их на вкус, рассмотреть со всех сторон. Они не часто виделись. Но если виделись, то беседы их принимали затяжной характер. Их напряженный обмен мыслями был лишен внешней эмоциональной окраски, однако, глубоко внутри переживался болезненно и остро обоими. Сан Саныч спросил как-то Tima, любит ли он свою родину.
- Какую? - Поинтересовался Tim.
- Эту. Ту, где ты сейчас находишься.
- У меня только одна родина. Она же - мать, она же - мачеха. И ее сейчас здесь нет. Сан Саныч усмехнулся. Все, что говорил Tim, было до боли знакомо, но не утешало. Это был не выход, скорее, тупик.
Однажды они поссорились. Это был один единственный раз за все время их знакомства. Сан Саныч маниакально любил все живое, будь то собаки, кошки, иная живность, любил и растения, буйное цветение и рост которых были здесь неумеренно быстры. Сан Саныч пришел к Timy с горшком, в котором произрастало нечто, похожее на белесую лиану. Оно шевелилось, издавая неприятный писк и шепот. И Tim без лишних слов схватил горшок и шарахнул им об стену. Лианы корчились на полу, подыхая без живительной влаги, а Сан Саныч молча стоял над ними, потом, не глядя на Tima, он повернулся и вышел за дверь.
Эта размолвка, продлившаяся довольно долго, около двух недель, принесла обоим какое-то новое понимание глубины того, что произошло и продолжало происходить с ними: глубины несчастья, имя которому еще не было придумано. Они продолжали видеться, но с тех пор говорили лишь о пустяках и как-то вяло.
А вечное лето, между тем, продолжалось. Продолжался палящий зной, продолжались ливни и мелкие грибные дождички, продолжался рост всего, что имело биологическую структуру. И Tim молился лишь о том, чтобы все это растительное буйство не коснулось его жилища, не проросло сквозь стены и пол и не заполнило его и так небольшого жизненного пространства.
Всякий раз, как он замечал что-то, отдаленно напоминающее росток или корешок у себя в доме, на полу или стенах, он вытаптывал это каблуками, выжигал паяльником, вымывал едкой кислотой, которую специально держал на этот случай в чуланчике. Тем и держался. Возможно, другие относились поспокойнее к растительным агрессорам, иные даже находили в том удовольствие, жить среди этого зеленого хаоса, душного своим знойным цветением и плодоносящего по нескольку раз в год, но Tim не мог. И поэтому жизнь его напоминала битву с невидимым врагом в темноте, он никогда не знал, откуда и чего ждать и оттого не мог ни на минуту расслабиться.
Адель не особо досаждала ему, скорее наоборот, ее присутствие было тем хрупким связующим мостиком, который не давал Timy почувствовать пропасть, разделяющую его и этот мир, но долго быть с ней он все же не мог: раздражался, становился молчаливо-угрюм, и тогда облегчение могло принести ему только путешествие за холмы. Сан Саныч тоже изредка присоединялся к нему, и с ним прогулки эти становились чем-то вроде паломничества к местам, пусть и не слишком приветливым, зато приближающим их хоть на милю к заповедному краю. Впрочем, они никогда не знали точно, в каком направлении должны идти, чтобы попасть туда.
3
Лихо раскатившись, маршрутный фургон развернулся, вихляя на ухабах раздолбанной дороги, и остановился. Вокруг был пустырь, в изобилии поросший сорняком и крапивой. Бродили куры, зарываясь в мусорные кучи, где-то настойчиво и тоскливо мычала корова. Несколько ветхих домов с покосившимися крышами завершали заброшенный пейзаж.
Полина вышла, захлопнув дверцу фургона и недоумевая, как очутилась тут. Место ей было совершенно незнакомо. Но ехать так сразу назад - значило вызвать на себя подозрительный и дерзкий взгляд водителя, а то и какой-нибудь дурацкий вопрос, не скрывающий грязноватой заинтересованности в ее особе. И она осталась. День был ясным, палящее в иные дни солнце щадило на этот раз, закрываясь время от времени небольшими вуалями облаков. Полина пошла наугад в сторону домов, поглядывая по сторонам, чтобы ненароком не заблудиться. h