Главы из романа
Отъезд к отцу
Жили трудно. Верочка переболела всеми детскими болезнями, подолгу пропускала занятия в школе. Но постепенно, к отрочеству, стала крепнуть, вытягиваться, и на нее, двенадцатилетнюю, стали заглядываться мальчишки.
Как-то Зою вызвали в школу, где она выслушала длинную речь классной руководительницы,- Дианы Сергеевны.
- Вы должны обратить внимание на поведение девочки. Она очень «не ровная» в учебе и в поступках. Многие в классе Верочку даже побаиваются. Все знают, что ее отец кавказец – и я боюсь, чтоб между ней и остальными детьми не возник, понимаете ли, барьер. Девочки ей уже завидуют, - она выше, сильнее, может и мальчика ударить.
- Что ей, терпеть, если пристают? – вставила Зоя. «Пристают, - не пристают, - не в этом дело, - повысила голос учительница, - главное, чтоб она уже в детстве не приобрела врагов. Представьте, дети враждуют и ненавидят друг друга не меньше взрослых».
- А что, у моей Верочки есть враги? - испугалась Зоя.
- Я бы так не сказала, - уклонилась Диана Сергеевна. - Но от зависти до вражды не далеко. Девочка наполовину грузинка, а вы знаете, как у нас относятся к грузинам. А дети-то со взрослых берут пример. «Ну, что вы говорите, - возразила Зоя, - какая она грузинка! Она и грузина-то живого никогда не видела».
- А на рынке? – уколола учительница.
- Моя дочь на рынок не ходит.
- Вы не обижайтесь, Зоя Павловна, не на что тут обижаться, - как южане себя в России зарекомендовали, вы не хуже меня знаете. Простите меня, я человек прямой, говорю то, что думаю, а Верочке желаю только добра. Если хотите знать, я ее люблю больше других, и многие это видят. Я хочу ее оградить, понимаете, оградить.
Зоя собралась уходить, но Диана Сергеевна остановила ее.
- А теперь еще одно, Верочка в трудном переломном возрасте, а вы часто выпиваете.
- Что с вами! О чем это вы мне говорите, – вскричала Зоя и покраснела.
- Я же вам сказала, Зоя Павловна, я человек прямой, фигурным катанием не занимаюсь. У девочки отца нет, а мать попивает. Подумайте хорошенько.
…Зоя стала «попивать», когда Вера была совсем маленькой. История была не хитрой. Она полюбила соседа, проживавшего двумя этажами выше. Впервые после смерти актера Суханова она так «прикипела» к мужчине. Ее новый любовник Игорь стал жить на два дома, - у себя с женой и дочерью и у Зои.
Как-то Игорь нашел и прочел Зоину поэму и тут же порвал ее в клочья. Зоя оправдывалась перед ним, - «написала по молодости», «по дурости»
- Что же ты своего Омара Шарифа предала, – укорила ее Рита, - не сажай этого двоеженца себе на голову. Честное слово, Зоя, тебя не узнать. Как будто подменили.
…Но вдруг, безо всяких видимых для Риты причин, Зоя перестала подпускать к себе Игоря, будто отрезала.
- Что между вами произошло? - допытывалась Рита, но ничего не узнала.
«Я так решила», – твердила Зоя.
На самом деле она долго примеривалась к этому шагу. Во многом ее толкнули к разрыву с Игорем частые встречи с его женой и дочерью в подъезде...
…Как-то в театре ей гадала на кофе помощница режиссера Алла.
- Через тебя может человек пострадать,- глядя в чашку, объявила она.
- Какой человек? – перепугалась Зоя.
- Близкий тебе, очень близкий.
- Моя дочь? Верочка?
- Не знаю. Вижу, что близкий, родной тебе.
- Жена Игоря Верочке плеснет в лицо кислотой, - подумала Зоя.
Когда она перестала открывать Игорю дверь, тот чуть весь дом не разнес, ломился, орал. Поймав Зою в подъезде, тряс ее, требовал объяснений.
- Игорь, я тебя люблю, но все кончилось, ходить ко мне ты не будешь, - отрезала Зоя.
Через полгода Игорь с семьей съехал, обменяв квартиру. Встретилась с ним Зоя года через полтора на улице. Она замедлила шаг, но Игорь прошел мимо, сделав вид, будто ее не узнал.
…Чаще и чаще Зоя стала жаловаться Рите, что, родив Верочку, сломала жизнь и себе, и ей.
- Ни одеть ее, ни накормить как следует не могу, что ее ждет, - девочка гордая, никому не поклонится, так и проживет всю жизнь в нищете.
Рита спорила с ней: “Откуда тебе знать, как у нее сложится жизнь”.
- Деньги к деньгам. Никто ее не возьмет, - поджимала губы Зоя.
- Бог тебя накажет за эти слова, заранее ей беду предрекаешь. Посмотри, какая она, - глаз не оторвешь. Увидишь, женихи в очереди будут стоять.
Рита часто спорила с Зоей о судьбе Веры. Она считала самым большим грехом Зои, что та не сообщила о рождении ребенка отцу, в Грузию, а Зоя была уверена, что поступила правильно. У нее были свои резоны, - Авель человек из другого, чуждого мира. Кто он? Она-то с ним и двух слов не сказала. Тогда в парке у нее случилось помрачение сознания, но теперь-то она может и должна рассуждать трезво.
«Помрачение сознания, конечно, у тебя было, - возразила Рита, - но от этого помрачения родился ребенок», и никак не могла понять, почему Зоя, имея адрес, не разузнала, жив ли этот человек. С другой стороны, она не понимала и того, с какой целью Зоя рассказала двенадцатилетней девочке, что у нее в Тбилиси живет отец. В чем тут логика, Рита понять не могла. Особенно ее возмущало, что Зоя сочинила для Верочки целую историю об ее отце. Будто она была замужем за ним, но тот оказался подлецом и бросил их.
– А что я должна была ей рассказать, - раздражалась Зоя, - как меня какой-то грузин, которого я раньше в глаза не видела, под видом Омара Шарифа трахнул в парке на земле. Да, он подонок. Сама подумай, набросился на незнакомую женщину, сделал свое дело, отряхнулся и ушел. Слава Богу, что я его никогда в жизни не увижу.
…Чем старше становилась Вера, тем сильнее Зоя ощущала женское одиночество.
Она уверила себя, что пожертвовала жизнью ради нее, а Вера этого не видит и не понимает.
Когда рухнул в «тартарары» Советский Союз, и в театре перестали выдавать зарплату, Зоя совсем растерялась, - каждый день надо что-то есть, платить за квартиру, одевать растущую Верочку, давать ей хоть-какие карманные копеечки.
Уборщица в театре Лида, немолодая женщина, подошла как-то к ней. - «Зоя Павловна, тут у вас много всякой рухляди в костюмерной, которой никто не хватится, - сейчас такой бардак кругом. Есть у меня родственница, надежный человек, будем ей давать на продажу понемногу. Честное слово, кто-нибудь да купит. Тут на каждое платье столько материала уходило. Это теперь еле срам прикрывают». Зоя будто не услышала этих слов.
- Ну, ладно, - сказала Лида, - я больше для вас это предложила. Делили бы деньги так – треть мне, а две трети вам. У вас вон Верочка кушать хочет. Кто нас осудит. Кончилась советская власть, и сразу стали морить нас, как тараканов. Им что! Меньше народу – больше кислороду.
Зоя и тут промолчала. Махнув на нее рукой, уборщица Лида отошла.
Теперь Зоя часто говорила дочери: - Скорее бы ты школу кончила и шла работать. Смотри, какая вытянулась! Мать на голову переросла.
Однажды Зоя отравилась паленой водкой и чуть не померла. Вернувшись из больницы и снова подвыпив, она достала скомканную бумажку с адресом Авеля и подозвала Веру:
- Твой отец, наверняка, жив. Ему сейчас за пятьдесят, а у них, в горах долго живут. Если совсем заголодаем, или со мной что случится, в нашем городе не оставайся, здесь не выплывешь, утопят. Езжай к нему. Он хоть животное, но твой отец. От этого никуда не денешься.
Она помолчала и добавила:
- Шашлыка там поешь.
Вера заплакала.
- Не плачь, не у каждой есть возможность отсюда уехать. Спрячь адрес и не потеряй.
- Я никуда от тебя не поеду, мама.
- А кто тебя гонит, я про крайний случай говорю.
…Раньше Зоя на все Верины расспросы о грузинах отвечала одно. – “Откуда мне знать, какие они, я там не бывала. Русская ты. А по внешности тебя хоть за немку принять”.
Сравнение не понравилось Вере.
- Я немкой быть не хочу, – возразила она.
…В свои четырнадцать лет у Веры были самые крохотные знания о Грузии. Она знала, что есть город Тбилиси и футбольная команда «Динамо». Мальчик, который ей нравился в классе, любил футбол, интересовался его историей. Вера слышала от него странную для нее фамилию Месхи. Мальчик называл и другие, но Вера их не запоминала.
Иногда Вера забредала на базар, считая его единственным местом, где можно встретить грузин. Она останавливалась около лотков с фруктами и зеленью. Вглядывалась в физиономии торговцев с юга, вслушивалась в непривычные звуки их речи. Это колоритные люди, крестьяне, а большей частью спекулянты, интересовали местных только как поставщики товаров. Кавказцы были приложением к зелени, грушам, яблокам, гранатам, винограду.
Вера пыталась отличить грузин от армян и азербайджанцев. Теперь ей казалось странным, что местные жители никак ими не интересуются, - что это за люди? Где их семьи? Кто откуда приехал? Для народа все они были спекулянтами, жуликами, разбойниками, с которыми поневоле приходилось иметь дело.
За одним из прилавков на рынке Вера часто видела двух молодых грузин – смазливого и безобразно толстого. Они не были похожи на крестьян, скорее – на перекупщиков. Глядя на Веру, смазливый сказал что-то своему напарнику и рассмеялся. Вера покраснела и хотела отойти подальше от них.
- Не думай плохо,- крикнул ей толстый, - он сказал, что ты самый хороший в мире.
Вера ушла с базара счастливая.
Дома Зоя спросила ее:
- Чего сияешь?
- Мне грузин сказал, что я «самый хороший» в мире.
- Какой еще грузин?
- Не знаю. Подошел на улице.
- Ко мне тоже грузин подошел, и ты на свет появилась. – Зоя пожалела об этих словах. Вера покраснела, отошла раздавленная.
Летом 1992 года, Игорь переехал жить к Зое. Он развелся со своей женой, оставил ей квартиру, вещи и заявился сюда, прихватив один чемодан. Вере к тому времени было пятнадцать лет.
Среди разрухи и голода Игорь научился делать деньги, и впервые Зоя и Вера стали жить безбедно и сытно.
Зоя помнила о гадании в театре, но отказаться от семейного очага она не смогла. Это было выше ее сил. Как-то раз она встретилась с его бывшей женой на улице и, поймав на себе ненавидящий взгляд, шарахнулась в сторону. Тревога за дочь так и не оставляла ее.
В быту Игорь оказался покладистым, но Зоя так и не смогла объяснить, почему он сильно не взлюбил Риту.
- Она тебя «научит!» Не верь ей, - часто говорил он. Рита перестала бывать у Зои в доме, а на работе они стали сторониться друг друга. Вера очень переживала по поводу этого разрыва, но выхода не нашла.
В душе она стала носить и новую тревогу. Она заметила, что Игорь «не так» смотрит на Веру. Она гнала от себя эту липкую мысль.
Вера превратилась в высокую голенастую девушку с лицом, которое нельзя было назвать милым или красивым, но в котором угадывалось широкое пространство души. Тяготение к Вере, желание все время видеть ее рядом, смущало и Игоря.
Проснулось влечение к находящемуся рядом сильному мужчине и у Веры. Она до поры не понимала, что происходит, но вдруг, вмиг, ей все открылось. По ночам она перестала спать, прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате.
В классе у Веры училась девочка Света, невзлюбившая ее.
Позже выяснилось, что она, вслед за своими родителями, люто ненавидела кавказцев. Ее отец, офицер, в то время находился в Абхазии, где разгорелась война с Грузией. Однажды Света, проходя в коридоре школы мимо Веры, ни с того, ни с сего состроив гримасу отвращения, прошипела: «Чурка!» Вера так и осталась стоять, не в силах сдивнуться с места. Через несколько секунд, придя в себя, она бросилась вслед за Светой, догнала ее, повернула к себе и по-мужски ударила кулаком в лицо. Света пошатнулась, но устояла на ногах. Лицо ее было в крови. Шариковой ручкой, оказавшейся у нее в руке, Света изо всех сил ткнула Вере в глаз. Только через десять дней ее выписали из больницы, где ей с трудом спасли зрение.
На следующее утро после возвращения, дождавшись ухода матери и отчима, Вера стала собирать свой маленький чемодан. «Зачем я все это делаю, - думала она, - ведь, все равно, никуда не поеду». Зная, где у матери лежали деньги, скопленные после прихода Игоря, она достала их, завернула в носовой платок и прикрепила английской булавкой к лифчику.
Написав записку в три слова: «Я уехала к отцу», Вера не сразу решила, куда ее положить, чтоб попалась на глаза. Тут она увидела мамин серебряный портсигар. Зоя никогда с ним не расставалась, он когда-то принадлежал актеру Суханову.
- Как случилось, что мама забыла его на столе, - удивилась Вера. Она вытряхнула сигареты, положила туда записочку и оставила портсигар открытым на столе.
Выйдя из дома, она совсем другими глазами увидела мир, все вокруг гляделось как-то иначе, приобрело другой смысл. Вдруг она поняла, что нет возможности вернуться, и что дать себе такой приказ она уже не в состоянии. Это и радовало, и пугало ее.
Вера осторожно ставила ноги, ощущая голову выше над землей, чем обычно.
«Что со мной, - будто какая-то болезнь», - подумала она. Но скоро это прошло. Сев в поезд, она через шесть часов приехала в Москву и в тот же день на самолете вылетела в Тбилиси.
Михаил Федорович Леве
Люся и Вера учились вместе с пятого класса, но только после бегства Веры в Тбилиси и возвращения Люся подружилась с ней. Ей было жалко Веру, потерявшую себя, растерянную, после окончания школы они обе поступили в Педагогический институт на «Филологию». Проучившись два года, они бросили занятия – Люсю погубила любовь к Виктору, а Вера решила искать другую дорогу в жизни. Зоя Павловна слезно молила ее не уходить из института, но Вера настояла на своем: «Филология не для меня, - объявила она, - мне нужно что-то другое. Я еще сама не знаю, что мне нужно».
- Вот пока не нашла этого «другого», учись в пединституте, - возразила мать.
- Нет, чтоб искать, надо быть свободной. Мне надо зарабатывать, а не сидеть на твоей шее, - держалась за свое Вера.
К ужасу Зои Павловны, она пошла учиться на крановщицу, но бросила и это занятие после того, как трое строительных рабочих попытались изнасиловать ее. Дело не возбудили – Вера не подала заявления в «органы» и отказалась давать показания. Мать так и не узнала об этой истории. Не поставила дочь в известность Зою и когда пошла к ней в театр, к директору, насчет хоть какой работы, и он предложил ей место уборщицы в административном крыле здания. В ее обязанности входила уборка всех комнат на третьем этаже – кабинетов директора и худрука, канцелярии, бухгалтерии и литературной части.
Люся устроилась на работу в химчистку «пятновыводительницей». Хозяин, Ромэн Галимович Хуснутдинов (его за глаза называли «Хусим») стал на нее поглядывать.
Высокая, худая, нервная Люся будто все время оборонялась от окружающего мира, но Ромэн Галимович угадал в ней теплоту и сердце. Он был очень осторожным человеком, кормильцем семьи из шести человек, и хоть его сильно тянуло к Люсе, все раздумывал и не предпринимал решительных шагов. Напугал его и компаньон Леонид: «Ни за что не связывайся с ней. Сразу видно, человек она не легкий. Не распутаешься!».
Вера к тому времени уже имела длительную связь с неким Михаилом Федоровичем Леве. Встречались они не чаще одного раза в неделю. Зоя знала о любовнике дочери, но дома никаких разговоров о нем не велось. Сделав два аборта, Вера сумела скрыть и это от матери.
Михаил Федорович работал главным технологом по полимерам, получал девять тысяч рублей плюс премию и не считал себя бедным. Совсем уж серым, «без неба», он не был и, в отличие от многих других, иногда поднимал туда, «наверх», глаза.
У Веры и Михаила так повелось – она приходила к нему со специально купленным лимоном (несла его в кулаке, крепко зажав), а у него всегда был припасен коньяк. Раньше, приводя к себе других женщин, Михаил любил сам готовить на кухне, не допуская их сюда. Давно живя один, он все умел и сам себя ловил на мысли, что чересчур любит уют и мельчит, но прощал себе эту слабость. Однажды, ожидая на 8 марта прихода к себе молодой, кровь с молоком, девки, катавшей за деньги в парке детей на собственном ослике, он серебряными бумажками и канителью украсил интерьер и был очень доволен, когда девка оценила его фантазию.
Встречаясь с Верой, он отметил, что та никак не ценит его умение создать «обстановку», и, устыдившись, прекратил свою возню. В постели любовники сразу воспылали друг к другу страстью.
Вера разгоралась не сразу, медленно «добирая» до темной похоти, когда кровь двух любовников начинала течь по общему руслу, до самых последних содроганий. Иногда она уходила глубоко в себя, наслаждаясь и мучаясь в одиночестве, и он в миг близости будто терял ее.
Исподволь Михаил Федорович стал терять чувство легкости в отношениях с любовницей. Вера стала занимать все большее место в ее жизни. За свои тридцать пять лет он ни разу не попадал в тираническую зависимость от женщины и только подозревал, чем это может обернуться, - в человеке живет память о непережитом, она иногда позволяет заглянуть в омут и во-время отшатнуться.
Михаил Федорович попытался разобраться в своих страхах. «Я боюсь, что она меня бросит, - признался он себе, - и не знаю, что со мной после этого случится».
Но почему он решил, что Вера уйдет от него, объяснить себе никак не мог, - ничто этого не предвещало.
Думая о своей «безотказной» любовнице, он понимал, что почти ничего о ней не знает. Она никак не походила на местных мелкозубых, «урывающих» сучек и хамок. Она была совсем другой. Пугало Михаила Федоровича и то, что, вроде бы, кроме утоления похоти, в их связи ничего и не было.
Вера не стремилась ни к какому развитию их отношений.
- Все вдруг рухнет, как с обрыва, кончится в один день навсегда, - предрекал он себе.
Иногда ему казалось, что надо, наконец, сделать самому шаг навстречу Вере. Мысль о женитьбе приходила ему в голову, но он тут же отбрасывал ее. «Человек она мне непонятный, чужой, явно со странностями, пугает меня, сама о том не подозревая, какая из нее жена!»
В то время ему стало ясно, что если он узнает об ее измене, о том, что другой хозяйничает над ее телом, то не переживет, погибнет.
Обо всех своих напастях Михаил Федорович рассказал в подпитии близкому приятелю. Тот его не утешил: - «Ты, Миша, пропал! У кого хоть немного души, тому «развязаться» с женщиной самое тяжелое дело. Вот видишь, ты ждешь от нее подвоха. А раз шкурой чувствуешь, так оно и случится. В один прекрасный день обязательно врежет тебе серпом по яйцам… Если что-то тебя пугает в бабе, обязательно беги от нее без оглядки, не ошибешься! С другой стороны, чего ты сейчас к ней «претензируешь». Сам говоришь, ведет себя, как шелковая. Разберись в себе! Ты человек, живущий головой, а у таких как раз чаще всего горят предохранители. Во всех случаях, раз мучаешься, - по делу, или не по делу, - лучше сразу порвать».
Вера не знала, что, встречаясь с ней, Михаил Федорович переписывается с некой Наташей Черниковой. Наташа давно уехала в Нью-Йорк, там не растерялась, заработала денег и купила дом в Нью-Джерси, где жила с братом. Переписка с ней тянулась уже полтора года.
В последнем письме она писала: «Миша, решайся и приезжай, сколько можно тебя уговаривать! Хватит прозябать! Ты хорошей жизни в России не дождешься. С твоей щепетильностью и порядочностью там нечего делать. Здесь свои гадости и негодяйства, но все равно с Россией не сравнить».
Михаил Федорович был из тех «непуганных», кто верил в демократическое будущее России, голосовал за Явлинского, но, наконец, понял, что страна «зарулила» не туда.
Склоняясь к отъезду, он брал во внимание, что Наташа, уехав, осталась преданной ему. Женщина трезвого ума, она в тоже время была общительным человеком, открытым сильным сердечным переживаниям.
Все же Михаил Федорович в душе не очень верил, что решится на отъезд...
…Вера шла по осенним вечерним улицам. Из-за сильного ветра и холодного дождя прохожих почти не было. Молодая женщина, держа руку в кармане худого плаща, крепко сжимала пальцами лимон.
Михаил Федорович ждал ее нетерпеливо. Он «отпустил» свои нервы, и загнанно ходил из угла в угол. Ему мерещилось, что на этот раз она точно не придет. Беспричинные психозы по поводу любовницы, возникшие среди полного здоровья, все больше выматывали его. Но в точно назначенное время раздался звонок и вошла Вера…
Под утро, - на дворе еще было темно, - она встала с постели и занялась на маленьком коврике своей гимнастикой. Так было у нее заведk