“То был сей чудный муж, посланник провиденья,
Свершитель роковой безвестного веленья”.
А.С. Пушкин. 1824 (Юг)
“Какой роман вся моя жизнь!” – не раз вырывалось у Наполеона на острове Святой Елены. Эти слова, как ни что иное, выражают подлинную, лишенную всякого самовосхваления оценку пройденного жизненного пути. И в то же время преисполнены горечи, вызванной осознанием всей несовместимости существующего положения с метеорическими блеском и стремительностью прошлого. Его зрели современнники и продолжают осмысливать последующие поколения. Обозревая многочисленные оценки и высказывания о Наполеоне, можно сказать, что самым поразительным является то, что никто, ни один из диктаторов – самодержцев прошлого не был окружен таким мощным ореолом романтического очарования. Именно романтическое очарование постоянно сопутствовало удивительной наполеоновской эпопее. Какова историко-философская подоплека, благодаря которой личность Наполеона предстает окруженная романтическим ореолом? Это весьма своеобразная связь социально-нравственных корней этого удивительного человека с Великой французской буржуазной революцией.
Великая революция породила целую плеяду ярких личностей. Ярких именно в плане их общественно-политического темперамента. Это выразилось в их стремлении как можно громко заявить о своих убеждениях, которые формулировались в общенациональные и общечеловеческие идеи высшего по тогдашним меркам порядка. Провозглашение этих идей возвышало в общественном плане и сами личности, которые объявляли себя их приверженцами.
Но абсолютизирование идей и, в первую очередь, идеи равенства вступило в процессе революции в противоречие со стремлением отдельных деятелей к возвышению, что в порыве революционного энтузиазма происходило как бы незаметно для самих личностей. Революция же требовала равенства абсолютно для всех. Все должны были быть равны и подчинены ей. И поэтому она беспощадно сметала с авансцены всех, кто незаметно для самого себя, оказавшись на гребне революции, забывал, что он всего навсего ее орудие и начинал взирать на нее сверху вниз. Каждый, кто служил революционным идеалам не должен был допустить собственного возвышения. Это была своеобразная заря коллективистского общества, полная противоположность средневеково-феодальному миру, который благоволил героям, ибо согласно принципам своего времени они были равны между собой именно в своем величии.
И вот в условиях этого своеобразного принудительного равенства и нивелирования личностей горнило революции выплеснуло на поверхность человека, появление которого можно рассматривать как своеобразную романтическую реакцию на коллективизм и уравниловку революции. Наполеон, который на острие своей шпаги пронес по Европе факел революции и сокрушил феодальную систему, является в то же время воскресением средневековых рыцарства и рыцарственности, которым присущи культ силы и военной славы.
Подобно средневековому рыцарю, он, вторгшись в историю, заполнил собой, своей личностью и деяниями все историческое пространство. Подобно средневековому рыцарю, он возвышался над окружающей его массой, которая, прельщенная ранее идеей равенства, была уравнена в покорности ему. Она видела в нем своеобразного народного вождя, который вел свою страну на бой с европейскими монархами и, сокрушая монархии, бросал их к ногам своего народа.
Среди
многочисленных, порой противоречивых оценок самым интересным и, пожалуй,
загадочным является портрет Наполеона, созданный поэзией XIX
в. В этом отношении следует особо отметить русскую поэзию XIX
столетия. Речь идет о таких корифеях русской поэзии, как Пушкин, Лермонтов и
Тютчев. Что видели в Наполеоне русские поэты, которых смело можно назвать
великими патриотами России? К чему побуждали их раздумья о Наполеоне, человеке,
который, по словам его же современников, опустошил Европу от Кадикса до Москвы?
И даже при таких обстоятельствах их поэтический гений возвышался над их любовью
к отечеству. В силу этого они находили в своем творчестве объективную
историко-философскую нить, которая благодаря их поэтическому воображению
преображалась в законченный художественно-исторический образ. Этот образ,
носящий в себе характерные черты творчества и видения каждого из них, роднится в
первую очередь в величии. Наполеон заставляет каждого посмотреть на него и
осмыслить его личность в плане взаимоотношений героя и масс, эпохи и личности. В
творчестве каждого из них Наполеон предстает окруженный ореолом. Однако это
очарование лишено какой-либо апологии и тем более раболепия. Каждый из поэтов
пытается постичь внутреннюю суть возвышения личности и истинной степени ее
величия.
Историко-философской объективностью пронизано стихотворение Пушкина “Наполеон”. Пушкин дает не только образ Наполеона, но и картину его времени, заполненного самыми разнообразными событиями.
В каждой строчке чувствуется великий человек, могучий властелин, сотрясавший своими победами весь мир, но оставивший кровавую память. Но обзор деяний не возможен при наличии пристрастия или ненависти. И поэтому великий поэт мгновенно создает вокруг героя обстановку объективности, сам склоняется перед лучезреющей бессмертием могилой и облекает размышление над личностью Наполеона в свойственную его поэзии форму эпической правды.
“Чудесный жребий совершился:
Угас великий человек.
В неволе мрачной закатился
Наполеона грозный век…
Великолепная могила
Над урной, где твой прах лежит,
Народов ненависть почила
И луч бессмертия горит.” 1
Имя великого воина бессмертно именно его кровавой эпопеей, но великий поэт не шлет ему в след укор, а смиряется перед лицом верховной воли проведения, ниспославшего на мятежного героя успокоение:
“А ты, чьей памятью кровавой
Мир долго, долго будет полн,
Приосенен твоею славой,
Почий среди пустынных волн.” 1
Именно кончина Наполеона толкает к осмыслению его стремительной эпопеи, славных побед, разгрома европейских монархов, триумфа его дипломатии и политики.
“Давно
ль орлы твои летали
Над обесславленной землей?
Давно ли царства упадали
При громах силы роковой?” 1
Весь этот калейдоскоп ярких событий предстает как своеобразное веление времени, в них ощущается историческая закономерность, что в свое время позволило Гегелю увидеть в Наполеоне абсолютный дух, сошедший на землю. Масштабы личности столь громадны, что Пушкин не скупился на похвалу даже в самых, казалось бы критических для Наполеона ситуациях, критических с точки зрения русского патриота. Даже противопоставляя Наполеона России, Пушкин не умаляет его славы и величия:
“Надменный! Кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?
Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?!”
Но если величие Наполеона у Пушкина предстает в виде эпической правдивости, то этот же образ побудил Лермонтова к созданию исторической картины, преисполненной таинственности и загадочности. Таинственной величественностью проникнуто все, что окружает Наполеона, вплоть до волн, которые омывают остров Святой Елены, затерянный в океане
“Где
бьет волна о брег высокой
Где дикий памятник небрежно положен,
В сырой земле и в яме неглубокой –
Там спит герой, друзья! – Наполеон!..
Вещают так и камень одинокий,
И дуб возвышенный, и волн прибрежных
стон!” 3
Величие героя у Лермонтова подчеркивается именно таинственностью образа. Смело можно сказать: степень восхищения Лермонтова Наполеоном такова, что на предание реальности этому таинственному образу направлены все изящество и вся стремительность лермонтовской поэзии.
А видит Лермонтов Наполеона таким, каким его видели те, кто восторженно приветствовал его у Триумфальной арки, под Аустерлицем или у деревушки Лаффре, где в период Ста дней Наполеон, распахнув на груди шинель, обратился к солдатам пятого полка - “Вы меня узнаете? Кто из вас хочет стрелять в своего императора?”
Этот образ как нельзя лучше отражает неизгладимый след, оставленный в сознании человечества, т.н. “наполеоновской легендой”. Он неизменно предстает таким, то на острове Святой Елены, то на призрачном корабле, который скитается по океанским просторам:
“… чья тень, чей образ там
На берегу, склонивши взор к волнам,
Стоит вблизи нагбенного креста
Он не живой. Но также не мечта:
Сей острый взгляд с возвышенным челом
И две руки, сложенные крестом.” 4
Или же:
“Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук
Скрестивши могучие руки,
Главу опустивши на грудь,
Идет и к рулю он садится
И быстро пускается в путь.”
Фигура Наполеона стала легендарной для истории, он мыслится только лишь в одном, ставшем символичным для него виде. Это герой, увековечивший даже свою атрибутику. Именно это запечатлено в поэзии Лермонтова, в частности, в строках:
“Он тот же все; и той же шляпой он.
Сопутницею жизни осенен” 4
В отличие от Пушкина с его эпической правдой и от Лермонтова с его таинственным образом Тютчев созерцает Наполеона и его величие как бы на расстоянии. Он не взывает к образу и тем более не стремится его воскресить. Наполеон для него - великое явление, навсегда канувшее в прошлое:
“И
блещет все в торжественном покое:
Лазурь небес, и море голубое,
И дивная гробница, и скала!
И ум людей великой тенью полн,
А тень его, одна на бреге диком,
Чужда всему, внимает шуму волн…” 9
Более того, Тютчев видит в Наполеоне слияние самых противоположных дарований, что самому Наполеону давало повод говорить о самом себе: “Я по очереди был то львом, то лисой.” В поэтических же строках это обретает следующую форму:
“Два демона ему служили,
Две силы дивно в нем срослись:
В его главе орлы парили,
В его груди змии вились…” 11
Это поэтическое выражение тех оценок, которые выдавали даже самые суровые, но справедливые ценители Наполеона. Указывая на холодную, беспощадную расчетливость, с которой великий завоеватель осуществлял свои замыслы, они были не в силах не признать его могучий гений и масштабность его предприятий. Именно необъяснимость подобного слияния пытается постичь Тютчев:
“Ширококрылых вдохновений
Орлиный, дерзостный полет,
Но в самом буйстве дерзновений
Змеиной мудрости расчет.” 11
Русские поэты видели в Наполеоне не только отвлеченное величие. Вся удивительная наполеоновская эпопея побуждала их осмыслить такой важный историко-философский вопрос, как роль личности в истории, а в более общем плане - место человека в водовороте жизненных событий.
Именно этот момент, закономерность возвышения и падения героя, обусловленных объективным ходом событий и в тоже время тесно переплетенных с субъективным фактором раскрывается на фоне стиля, характерного для каждого из поэтов.
В строках Пушкина герой выступает как своеобразный результат всемирно-исторической закономерности. Абсолютный дух спустился на землю. Именно это проглядывает в словах:
“То был сей чудный муж,
посланник провиденья,
Свершитель роковой
безвестного веленья…” 2
Но вместе с этим поэт осознает, что подобной личности не уместиться в обычных человеческих рамках, что она может принести с собой великие потрясения, а ее характер, жаждущий великих деяний, не может не пренебречь человеческими стенаниями:
“Сей всадник, перед кем склонялися цари,
Мятежной вольности наследник и убийца,
Сей хладный кровопийца,
Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень
зари”. 2
Но Пушкин далек от того, чтобы рассматривать Наполеона всего лишь как слепое орудие объективного хода всемирно-исторического процесса. Исключительную жизненность образу героя придает его видение сквозь призму породившей его революции. Рожденный революцией и сам в юности увлекавшийся революционными идеями, о чем свидетельствуют его литературные сочинения того времени (кстати, написанные, по словам А. Моруа, в лучшем стиле французской литературы XVIII в.), Наполеон превратился во властелина-самодержца.
Возвышение Наполеона совпало со временем, когда общество упивалось идеями новорожденной демократии, когда Франция стремилась распространить идеи свободы, равенства и братства по всему миру. Это был день:
“Когда надеждой озаренный
От рабства пробудился мир…
Когда на площади мятежной
Во прахе царский труп лежал
И день великий, неизбежный –
Свободы яркий день вставал”. 1
Общество было опьянено новоявленной свободой. И именно на этом фоне вырисовывается гениальная прозорливость героя, способного угадать веление времени:
“Тогда в волненье бурь народных
Предвидя чудный свой удел,
В его надеждах благородных
Ты человечество презрел.” 1
Уверенность Наполеона в своих возможностях, его вера в собственную звезду были отличительными чертами его столь яркого индивидуализма. Именно поэтому он любил повторять: “Я муж судьбы, а власть моя любовница”. Эта бескрайняя амбициозность получила соответствующее отражение в поэтических строках:
“В свое погибельное счастье
Ты дерзкой веровал душой
Тебя пленяло самовластье
Разочарованной красой.” 1
“Зачем шутил граждан спокойных кровью,
Презрел и дружбой и любовью
И пред творцом не трепетал?”
- вопрошает беспощадно своего кумира Лермонтов. 3
История Наполеона показывает, что общество склонно преклоняться перед героями и что из ревнителей свободы люди подчас могут превратиться в толпу рабов:
“И обновленного народа
Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил.” 1
Возвышение Наполеона - это обратная сторона вышеуказанной метаморфозы. Ревнители свободы открыто вызывались стать Брутами, если их противникам не давали покоя лавры Кромвеля и клялись сокрушить тиранов всех национальностей. И вдруг они же оказались прельщенными колыханием победоносных знамен и неожиданно для себя очутились в железных объятиях героя Арколе и Пирамид:
“Среди рабов до упоенья
Ты жажду власти утолил,
Помчал к боям их ополчения,
Их цепи лаврами обвил”. 1
Подобное свершение выступает не только как безудержная амбиция, но и как веление времени. Победителей не судят, и каждый герой творит правду своего времени:
“Явился: два столетия
В борении жестоком
Его узрев, смирились вдруг,
Как пред всесильным роком”.
- Именно таким видит его Тютчев.10
Триумф Наполеона предстает как явление, недостижимое для одного человека. Эта своеобразная вершина стремлений и возможностей личности. Это по мнению Тютчева:
“Высокого предчувствия
Порывы и томленье,
Души, господства жаждущей,
Кипящее стремленье
И замыслов событие
Несбыточных, как сон –
Все испытал он” 10.
Ведя непрерывные войны, сокрушая европейских монархов, Наполеон воплощал в жизнь идеи Ришелье и Людовика XIV об установлении в Европе гегемонии Франции. Его победы возвеличивали не только его самого, но и создавали идею величия Франции и питали дух национальной гордости.
“Зачем он так за славою гонялся?
Для чести счастье презирал
С невинными народами сражался?
И скипетром стальным короны разбивал”. 3
- Вопрошает Лермонтов.
Военная слава, сокрушение противников делали деяния императора близкими сердцам французов, столь жадных, по словам Шатобриана, до военной славы и равенства. Последнее же они ощущали в крушении европейских монархов.
“И Франция, добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой пленительный позор”. 3
Военный триумф, торжество французского оружия затмили некогда столь прельстительную идею свободы. Да, народы, как писал Лермонтов, были невинны, но их повелители видели во Франции революционную химеру. Именно поэтому создавались антифранцузские коалиции, которые сперва разбились о мельничные холмы Вальми, как образно выразился Ромэн Роллан, а затем сокрушались “стальным скипетром” победоносного императора. Приумножая личную славу, Наполеон одновременно выступал в качестве защитника своей страны, защитника от коалиций, Бурбонов, их приспешников вроде маркиза де Караба Беранже. Поэтому многомиллионная крестьянская масса, ругая жизнь, налоги, не переставали кричать “Да здравствует император!”.
Кем является он для русских поэтов в своих завоеваниях? В первую очередь властелином, не имевшим себе равных.
“Ты вел мечи на пир обильный;
Все пало с шумом пред тобой:
Европа гибла; сон могильный,
Носился над ее главой”. 1
Неуклонное возвышение, необъятное могущество. Но не ведет ли это к оцепенению, которое гибельно для диалектического развития? “Ему, погибельно войною принужденный, почти весь мир кричал: ура!” 3.
Наполеон в какой-то степени стал демонстрацией принципа, согласно которому сила есть право. Никто, по выражению Талейрана, не смел с достоинством гладить гриву льва.
Но в этом неуклонном возвышении, в неимоверном росте величия и таится возможная погибель. Рост империи не мог не вызвать столкновения с противниками, за которым должно было последовать крушение одной из сторон. Покой был чужд великому воину. Недаром сам Наполеон заявлял как бы неким тоном отчаянного самооправдания: “Я не могу не воевать!” Идея безграничного, всемирного господства была слишком заманчивой, а вера в собственные силы – слишком опьяняющей:
“Но скучный мир, но хлад покоя
Счастливца душу волновал”. 1
Осуществима ли идея мирового господства? Сможет ли даже самый гениальный человек воплотить ее в жизнь? На этот извечный вопрос поэты отвечают путем замечательного х